Loading...

Карнавал. Реконструкция

Опубліковано: 10 Січня 2018 автор Наталія ТокарчукIn Бібліотека Карнавалупозначено бібліотека карнавалу, наукова статтябез коментарів

Карнавал. Реконструкция поведенческого имиджа.

Феномен Карнавала в истории. Карнавал как ответ на кризис. Индивидуальный Карнавал.

История

Понятие «карнавал» как культурный и массовый поведенческий феномен, ввел в культурологию и социологию М. Бахтин, теоретик европейской культуры и искусства. Карнавал по Бахтину – это праздничное мироощущение, связанное с переломным моментом в жизни природы, общества, человека, с воплощением идеи умирания старого и рождения нового мира. Праздник отмены социального порядка, смеха над своей социальной ролью, над авторитетами, над всем устоявшимся и незыблемым. Это переворот с ног на голову, возвеличивание «низкого» телесного и низвержение «высокого» разумного и духовного. «Карнавал» может быть индивидуальным, карнавальными могут быть произведения искусства, черты карнавала, как правило, присущи социальным переворотам.

Многомерный анализ феномена карнавала М.Бахтин впервые осуществил в книге «Творчество Франсуа Рабле и народная культура средневековья и Ренессанса». Средневековый карнавал — это не формальный праздник и не отдых от работы, это бунт, отрыв, разгул. В религиозном обществе, со строгой иерархией, суровыми законами, наступали дни, когда все выходили на площадь, становились равны, сквернословили, баловались, безобразничали, пародировали народных героев, священников, власть, молитвы, проповеди, священное писание, законы и запреты.
Карнавал — это разрушение обычного порядка и строя мира, как общественного, так и индивидуального. Но разрушение не ради разрушения «существующий мир разрушается, чтобы возродиться и обновиться. Мир, умирая, рожает». «Средневековый и ренессансный гротеск, проникнутый карнавальным мироощущением, освобождает мир от всего страшного и пугающего, делает его предельно нестрашным и потому предельно веселым и светлым. Все, что в обычном мире было страшным и пугающим, в карнавальном мире превращается в веселые «смешные страшилища».

В карнавале всегда звучит мотив маски. Маска связана «с отрицанием тупого совпадения с самим собой; маска связана с переходами, метаморфозами, нарушениями естественных границ, с осмеянием, с прозвищем (вместо имени); в маске воплощено игровое начало жизни».

Мотив безумия. «Безумие — веселая пародия на официальный ум, на одностороннюю серьезность официальной «правды». Это праздничное безумие» не мрачное и трагическое, отъединяющее от мира, а соединяющее с миром. В карнавале все соединяется со всем , “причудливая и вольная игра растительных, животных и человеческих форм, которые переходят друг в друга, как бы порождают друг друга. Нет тех резких и инертных границ, которые разделяют эти “царства природы” в обычной картине мира: здесь, в гротеске, они смело нарушаются. Нет здесь и привычной статики в изображении действительности: движение перестает быть движением готовых форм — растительных и животных — в готовом же и устойчивом мире, а превращается во внутреннее движение самого бытия, выражающееся в переходе одних форм в другие, в вечной неготовости бытия”. “Карнавально-гротескная форма освящает вольность вымысла, позволяет сочетать разнородное и сближать далекое, помогает освобождению от господствующей точки зрения на мир, от всякой условности, от ходячих истин, от всего обычного, привычного общепринятого, позволяет взглянуть на мир по-новому, почувствовать относительность всего существующего и возможность совершенно иного миропорядка». Она «приближает мир к человеку и отелеснивает его, ородняет его через тело и телесную жизнь (в отличие от отвлеченно-духовного романтического освоения)». «Гротескное тело не отграничено от остального мира, не замкнуто, не завершено, не готово, перерастает себя самого, выходит за свои пределы. Акценты лежат на тех частях тела, где оно либо открыто для внешнего мира, то есть где мир входит в тело или выпирает из него, либо оно само выпирает в мир, то есть на оверстиях, на выпуклостях, на всяких ответвлениях и отростках: разинутый рот, детородный орган, груди, фалл, толстый живот, нос». Все, что обычно скрыто и замаскировано, в карнавале имеет главную ценность: телесные «дефекты», старость, распадение тела, глупость, безумие, кризис перехода, роста, сексуальное возбуждение и т. д. Гротескные образы «уродливы, чудовищны и безобразны с точки зрения всякой “классической” эстетики».

Мотив смерти. В карнавале нет противопоставления жизни и смерти «смерть здесь входит в целое жизни как ее необходимый момент, как условие ее постоянного обновления и омоложения. Смерть здесь всегда соотнесена с рождением….Даже борьбу жизни со смертью в индивидуальном теле гротескное образное мышление понимает как борьбу упорствующей старой жизни с рождающейся (имеющей родится) новой, как кризис смены». Карнавал — это смерть «без всяких смертных отходов», т.е. «не остается трупа», «все ограниченно-характерное сбрасывается в телесный низ для переплавки и нового рождения»

Феномен карнавального смеха. Карнавальный смех «это не индивидуальная реакция на то или иное единичное (отдельное) «смешное» явление… это смех направлен и на самих смеющихся. …Чистый сатирик, знающий только отрицающий смех, ставит себя вне осмеиваемого явления, противопоставляет себя ему, – этим разрушается целостность смехового аспекта мира, смешное (отрицательное) становится частным явлением. Народный же амбивалентный смех выражает точку зрения целого мира, куда входит и сам смеющийся». Не отрицающий сатирический смех и не чисто развлекательный, бездумно веселый смех, лишенный всякой миросозерцательной глубины и силы. Карнавальный смех — это не плоский, не прямой, а многомерный, объемный, творческий смех, где смеясь над смешным объектом, я по сути смеюсь над собой, потому что весь мир — это я, и страхи и глупости и уродства и доброта и благородство — это я. Это смех, можно сказать, как форма прощения, принятия мира и себя, как игровое, задорное, легкое отношение ко всему, хотя и не без оттенка трагизма.

Индивидуальный Карнавал

Мои представления о себе и то, как меня видят другие люди – чаще всего разные вещи. То, что реально видят и чувствуют люди в связи с моим поведением, есть мой поведенческий комплекс, стереотип, типаж, имидж. Если он для меня неразличим, значит я в его власти и он питается моими ресурсами, удерживает меня в неизменном состоянии, создавая иллюзию стабильности, твердую стену между мной и реальностью.

Теневой имидж в решающие моменты выходит вперед и все решает за меня. Это мой голос, его особая мелодия-интонация, выражение глаз, распределение мимических напряжений, осанка, жестикуляция, ритм, дыхание… Все это говорит за меня, говорит определенно больше, чем слова. Все это составляет сумму унаследованных мною моделей поведения и способов восприятия реальности. Сумму, которая сложилась сама собой и сама собой выступает в окружающем мире представителем меня. То есть это какой-то субъект, но какой он? Кто он, мой представитель? Как это понять? Можно поснимать себя на камеру и увидеть, кто это. Но камера, во-первых, заставляет нас меняться, а, во-вторых, очень трудно, практически невозможно, смотреть на себя как не на себя, отстраненно и незаинтересованно, чтобы почувствовать то, что чувствуют другие люди в связи с моим поведением.

Более того, этот “субъект” не целостен раз я не могу его идентифицировать. Однако, он есть в реальности, потому что совершенно разные, не связанные между собой люди, воспринимают меня практически одинаково. Значит они видят “его” и с “ним” имеют дело. А для меня “он” в тени, все время за моей спиной, вне зоны моей видимости. Часто бывает, что именно то, что я тщательно скрываю от окружающих, торчит наиболее выпукло в моем поведении.

Когда что-то есть в моей жизни, чего я не вижу, и что влияет на мою жизнь — это опасно, это модель болезни. Это “что-то” ничего не создает, а незаметно подсказывает, нашептывает, подталкивает к тому, чтобы не выходить из стабильного, однообразного мира. Будучи под его влиянием, я как в тумане, мне кажется, что все это временно, что все можно в любой момент изменить. Но это не так, в нем нет жизни, а то что мертво, как мы знаем, умереть не может и измениться не может. Это навсегда. Мертвое — это самое стабильное, самое устойчивое, самое предсказуемое.

Для актера особенно важно разобраться с этим “субъектом”. Быть рабом собственного типажа — вечная несвобода, неудовлетворенность, непонятость, это утверждение маски и деградация личности.

Свою маску, свое стереотипное поведение нужно хотя бы знать в лицо, изучить его сильные и слабые стороны, его доминирующую эмоциональность, его главный mеssage, его убеждения, понять, досоздать, дать имя, отправить его на бал таких же как он теней, и поставить себе на службу. Это в общем и есть план “Карнавала”.

Технология “Карнавал” – это создание врѐменного собственного мира невсерьез, игра-разведка, глубокое самоисследование. Особенность этого исследования в том, что мы отлавливаем своего “чудика” не умозрительно, не внутри себя, а вовне, исключительно через свои внешние проявления. Поведенческий паразит хорошо знает нашу голову со всеми ее закутками и ловить его нужно в теле — там он не может спрятаться. Нам нужно перевернуть себя с ног на голову, взорвать свою голову и дать слово телу. Оно многое может рассказать. И рассказывает: возникает определенная поведенческая характерность, некое существо – персонаж. Оно имеет свою историю-сказку-метафору. Персонажи и их сказки выходят на свет, на театральную сцену. Они показывают себя своим авторам, говорят свое слово. Карнавал – это их празник.

 

 

Коментарів немає(0)

Залишити коментар

Цей сайт використовує Akismet для зменшення спаму. Дізнайтеся, як обробляються ваші дані коментарів.

 Previous222  All works Next